Творчество

О птице, что полюбила клетку. Глава первая
17.10.2017   14:24    
Лакричные палочки. Они такие вишневые, какой бывает кровь в фильмах Тарантино. И они первое, что я вижу, когда его фигура появляется на экране. Он еще не знает, что мы его видим, хищно кусает чуть ли не половину и развязно жует. Эта картинка стоит перед моими глазами кристально чистая. Лакричные палочки, скулы, ходящие ходуном, и синяя потертая кепка. Которую он тянет за козырек, чтобы спрятаться, когда замечает, что мы замечаем его. Только от нас не спрячешься. Стадион на три четверти пуст, но этого достаточно. И он знает об этом. Поэтому досадливо, усталым жестом швыряет недоеденную палочку себе в ноги и поднимается. Его фигура все еще на экране – спускается по лестнице, чтобы скрыться в проходе. Я думаю, это против правил, показывать зрителя такое количество времени, тем более если он покидает матч. Но когда оператор – женщина, какие уж тут правила? На экране его больше нет, и все начинают выходить из ступора. Мы ерзаем на пластиковых креслах, крепко сжимая руками сидения и вытянув шею, принюхиваемся. Как звери. С одной лишь разницей: у зверей все просто и ясно, есть жертва, и есть охотник. С нами все по-другому: мы ведем себя как охотники, но чувствуем – жертвами. Женщины бросают своих симпатично-растерянных приятелей – спускаются по лестницам, чутко прислушиваясь к ощущениям. На поле играет мужская команда, и она понятия не имеет, что происходит. Судья разжимает губы и роняет свисток. Экран показывает щемящую пустоту в узком проходе. А я поднимаюсь с места…

В тот пасмурный день я его не нашла. И на следующий, когда дождь тарабанил в окна и двери, потоки грязной воды не принесли к моему порогу ничего хорошего. Через пару недель это ноющее беспокойное чувство – будто в животе ворочают тупой вилкой, это чувство, заставляющее напрягать бедра, чтобы не елозить ногами по холодной простыни, поблекло. Тогда я перестала покупать никотиновые пластыри, снова закурила, но поиски бросила. Однако не смогла избавиться от привычки распахивать окна и двери после шквального ветра с ливнями – мне казалось, что течение жизни должно прибить его именно к моим берегам.

Не знаю, кто это выдумал, но говорят, что, когда девушка меняет прическу, она меняет и свою судьбу тоже. Мне не довелось ознакомиться со статистикой, насколько это оправдано, только в моем случае это сработало. Я шагала по асфальтированной дорожке старого неухоженного парка, довольная собой и хотела показать себя целому миру. Но как назло доступный мне мир был пуст – в парке ни души. А каблуки без единой фальшивой ноты отстукивали красивый ритм, и новые радикально укороченные локоны подпрыгивали на плечах им в такт. В эту минуту я казалась себе такой славной, что меня даже не беспокоили мизинцы, которые приняли на свои бедные маленькие головы страшный удар в разнашивании новых лодочек. Этот день был так благосклонен, что я не упала замертво, не свернула себе шею, не вывихнула лодыжку, и даже ни один из моих каблуков не сфальшивил, когда я увидела его, сидящего в синей кепке на полуразрушенной лавочке. Около его ног смешно и радостно прыгал бассет-хаунд с грустными глазами, какие бывают у людей от бессонницы. И мне захотелось стать героиней мультика «101 далматинец», чтобы его собака толкнула меня в лужу, а потом и в его объятия. Но дожди кончились, лужи высохли, да и собака, похоже, была неплохо воспитана.

Я узнала его со спины, а он даже не обернулся и поэтому не видел, как я опустила сумку на пыльный асфальт, вытянула вязаный шарф-хомут и спрятала под ним шею, чтобы он не заметил, как она пойдет красными пятнами. Это был чудесный шарф, чудесный и сохранивший запах любимых духов с черной смородиной специально для моей встречи с лучшим другом грустно-веселого бассет-хаунда… Возможно, только из-за этого запаха я не переставала дышать, слыша, как редко постукивают мои каблуки, и видя, как медленно приближается полуразрушенная лавочка. Бросив подпрыгивать, собака дала ему знать, что я совсем близко, а он потрогал свое ухо и только потом обернулся. И никаких тебе лакричных палочек.

Тонкие каблуки медленно уходили в рыхлую землю, пока он и его собака присматривались ко мне – сдержанно, выжидающе. Ну а может, дело не в каких-то там каблуках, пусть даже и тонких. Может, это я сама по себе куда-то проваливалась… Собака нескладно прыгнула передними лапами на лавочку и пыталась сохранить равновесие – ее когти заскользили по дереву, а хвост заметался в разные стороны. Мне показалось, что у этой породы какие-то проблемы с пропорциями, но он поглядывал на ее подергивающийся хвост любовно, почти отечески. И хмуро осматривался по сторонам – так, что стало понятно, хвост, который я могла привести за собой, он воспринял бы с меньшим трепетом. Когда мои каблуки перестали двигаться вниз – исключительно потому, что дальше было просто некуда, он подергал двумя пальцами длинное собачье ухо и сказал вполголоса:
- Согласен, эта клумба достаточно запущена, но разве это повод топтать ее так безжалостно? – Я несколько раз повторила мысленно этот вопрос, зависший в воздухе. С ним что-то было не так, но ускользало что именно. Должно быть, произношение и интонации не совсем чистые. – Слишком тихо? Или слишком громко? Обычно я не использую такие длинные предложения. – Голос медовый, как у льстеца и обманщика, но акцент островат и заставляет прислушиваться.
- Меня зовут Мол. Откуда ты приехал?
- Я пришел пешком, живу за углом. – Пауза. И на лице его разворачивается большая проекция того, как внутри себя он взвешивает, не выдал ли стратегически важную информацию. Чешет бровь и хмуро глядит на собаку. Та отвечает на его взгляд расстроено. Меня же воодушевляет знание его постоянной геопозиции, так что я забываю, что вопрос задавала совсем не о том.
- Я не собираюсь врываться к тебе посреди ночи… – Наглее я еще никогда не врала. – И раздавать твой адрес я тоже не планирую. – Ну а это было святой правдой.
- Благодарю за сознательность. Мол – это как Молли?
Я была и без того слабохарактерной, поэтому бунтовала против смягчения имени:
- Нет. Мол – это как Мол.
- Холден. Приятно познакомиться.
- Холден? А кепка не красная. – Он улыбается. Не знаю, может быть потому, что читал Сэлинджера, а может потому, что выглядела я запредельно нелепо и слегка тронутой.

Больше он ничего не сказал и даже не выглядел так, будто собирается что-то сказать, поэтому я решила воспользоваться свободной минуткой, пока мои каблуки не пустили корни и не решили обосноваться под землей окончательно. Балансируя, кое-как добралась до твердой земли, и с моим приближением собака завозилась, оттолкнулась от лавочки – ее короткие передние лапы воссоединились с задними в одной плоскости. Оказавшись перед ними обоими, такими внимательными, я опустила сумку около ног на пыльный асфальт и обхватила себя руками. Короткий толстый хвост подметал листья и веточки.
- Это Навуходоносор. По-моему, он хочет тебе понравиться.
- Навуходоносор? – Пес следил за своим именем, переводя взгляд с хозяина на меня и обратно.
- Да, как корабль Морфиуса в «Матрице». Видишь, он такой же длинненький…
- Мне не хочется тебя расстраивать, но Морфиус плагиатор. Это имя Нововавилонского царя, которого назвали в честь бога мудрости. Мой отец был археологом.
- Ну, он не только длинненький, но и достаточно мудр для собаки, так что… Наву? Что ты там делаешь? – Пес усиленно и увлеченно принюхивался, расхаживая вокруг моей оси. – Я же говорил. Он достаточно мудр, чтобы понять, что в твою сумку могло поместиться что-нибудь вкусное и калорийное. – Странный, немного колючий акцент насыщает половину его слов, а другую половину не трогает. И ему действительно не вполне удаются длинные предложения.
- У меня есть маффины из Макдональдса. Шоколадные. – Пес смотрит на меня озабоченно.
- Наву, хочешь маффины? – Наву отвечает утвердительно. Очень утвердительно и несколько раз. Не знаю, бывает ли у собак тембр голоса, но у Наву, похоже, баритон, если не бас. А его хозяин закрывает глаза, резко отводит голову в сторону и прижимает два пальца к уху. – Тише! Тише! – Пес замолкает и, напрочь забыв о моих шоколадных маффинах, поскуливая извиняется, тычась мордой в хозяйские колени. И в этих собачьих глазах собирается будто бы вся скорбь человечества.

Позже я все-таки угощаю Наву маффинами. Шоколад поднимает ему настроение, и очень похоже, что он мне грустно улыбается. Я сижу на корточках и носом по ветру – чувствую, как легкий ветер, раздувая ветровку Холдена, несет на меня запах стирального порошка, кажется, с отбеливателем. И по всей его фигуре солнце сквозь зеленую крону низкого дерева лениво играет солнечными зайчиками. А я люблю его всем сердцем или больше этого. Так, будто все мои органы – отдельные сердца разных размеров и все они любят его одновременно. Складно, в унисон, благоговейно. Горячий шершавый язык облизывает мои ладони очень внимательно – не хочет упустить ни одной шоколадной крошечки. Когда с моими ладонями все кончено, Наву прикладывает много усилий, чтобы засунуть свой большой нос в бумажный пакет из-под маффинов, но резко оборачивается на тонкий электронный писк и смотрит на своего хозяина.
- Нам пора. – Он говорит это осторожно, оценивая мою реакцию, а до меня не сразу доходит, что, говоря нам, он имеет в виду не меня.
- Почему? – Пес убегает к хозяину, но я продолжаю сидеть на корточках.
- Потому что мой слуховой аппарат разряжается. – Он вынимает из уха маленькую пластмассовую вещицу, кладет ее себе на ладонь, и я смотрю на нее, а она попискивает.
- Ладно. – Я тяжело поднимаюсь, затекшие ноги не хотят слушаться. – Счастливо. Может быть, еще увидимся… – Не знаю, как мы сможем снова увидеться, потому что мое сердце, все мои сердца разбиты, и я, кажется, собираюсь умирать, а так не хочется.

Он поднимается с лавочки и уходит медленно, изредка оборачиваясь, будто я могу выстрелить. Но я не стреляю, я занимаю его теплое место на лавочке и ловлю на себе тусклым взглядом ярких солнечных зайчиков, и еще ловлю себя на мысли, что хочу пойти за ним, притворившись его второй собакой с такими же грустными глазами, как и у первой. А он уже совсем далеко, больше не оборачивается и быстро исчезает… Теперь я вижу перед собой экран, транслирующий его удаляющуюся спину, а затем пустоту в узком проходе, и отворачиваюсь. Отвернувшись, я вижу всех этих женщин, апатично поднимающихся с места, бредущих по его следу словно под наркозом. Мы все на том стадионе такие бесцветные, лишенные воли, совсем одинаковые – зрелище настолько малоприятное, что я решаю стать особенной. И не умираю.

В пустой квартире я одна. Сижу по-турецки на холодном паркете, прислонившись к стене, которую выкрасила широкой малярной кистью в прошлый понедельник – со всех сторон доносится запах масляной темно-зеленой краски. Смотрю прямо перед собой и вижу красивые окна в старинных деревянных рамах, которые не могу бросить и только поэтому не съезжаю в райончик попроще. Окна распахнуты, и когда ветер надувает из невесомых занавесок белые паруса, их полы почти касаются моего лица. Мы расстались пару часов назад, но я не помню его лица, не помню, был ли он высоким, был ли он брюнетом… Был ли он в моем вкусе? И, по правде говоря, был ли он вообще? Я помню только синюю потертую кепку, запах стирального порошка с отбеливателем и то, что он хотел называть меня Молли. Кажется, я даже понимаю, что все происходящее иррационально и неправильно, но, когда зубья тупой вилки без перерыва на обед или ужин ковыряются внизу живота, клянусь, это не имеет значения.

Три недели я ходила на работу, обратно домой и в любое другое место в этом городе одной дорогой – через старую полуразрушенную лавочку. Но его там никогда не было. И по этому поводу я часто вспоминала родителей… Моя мать была астрофизиком, так что с малых лет я знала: если ты однажды увидел комету Галлея, скорее всего больше ты ее никогда не увидишь, потому что она подходит к Земле раз в семьдесят пять лет. Был ли он моей кометой Галлея?

Мама рассказывала, что отец начинал с археологии: в семидесятых его привлекали к созданию репродукции части Пещеры Ласко, которую называют «Сикстинской капеллой первобытной живописи», а в семьдесят четвертом он участвовал в раскопках нашумевшей Терракотовой армии. Но, наверное, папа был у меня со странностями – ещё до моего рождения переквалифицировался в атлантолога. Сколько я его помню, он всё искал Атлантиду. Без шуток. Искал и искал, и постоянно твердил мне о том, что, если существование чего-то может сделать тебя счастливым, нужно искать это всё время, каждую минуту. Был ли он моей Атлантидой?

Думая об этом, я часто беру в руки шкатулку из детства, в которой много лет назад хранила нитку искусственного жемчуга, и сажусь за туалетный столик с овальным зеркалом. Если поднять крышку шкатулки, заиграет музыка с мелкими перебоями и пластиковые балерины на магнитных шашечках затанцуют однообразно и как-то скованно. Но я могу смотреть на них часами и всё слушаю, слушаю, слушаю, пока разряженные батарейки не поломают мелодию – щемящую «К Элизе» влюбленного Бетховена.

Если бы мне не нужно было есть, думаю, мы бы никогда с ним вновь не встретились. Я выбираю свежий хлеб ощупью и сквозь витрину вижу, как он выходит из автомобиля – устало, понуро, как-то совсем безрадостно. Снаружи погода стоит пасмурная, и в свете фонарей кажется, что его темные волосы будто бы с проседью. Да, снаружи пасмурно, но внутри меня, пожалуй, чуть больше, чем просто солнечно. Уже на полдороги ко мне он вдруг останавливается, отступает к машине и, распахнув ее дверцу, почти исчезает с радара – я перестаю щупать хлеб, только жадно вглядываюсь, но все обходится, натянув кепку, он возвращается. В моих руках хлеб, который я без конца щупаю – упаковка шелестит почти оглушительно. Он близко – вижу боковым зрением и делаю шаг назад, чтобы нам с ним в узком проходе наверняка встретиться. Глаз за козырьком не видно, но мне хватает голоса:
- Привет, Мол. – Он оборачивается себе за спину, а потом отклоняется в сторону и проверяет обстановку за моей спиной. – Ты привлекаешь внимание.
Я отдаю ему хлеб, чтобы прекратить шелестеть упаковкой, а пока он смотрит на него непонимающе, осторожно поворачиваю голову: позади меня у стеллажа с батончиками для диабетиков стоит женщина, такая рыжая, что её веснушки видно издали. Он забирает мой хлеб и отходит чуть в сторону. С этой минуты и далее я не выпускаю его из поля зрения.
- Разве ты можешь меня слышать? – В ушах его нет никакого пластика.
Сосредоточенно просматривая этикетки собачьего корма, отвечает вполголоса:
- Я не глухой, а слабослышащий.
- Может, мне следует говорить немного громче?
- Бога ради, – он поворачивается в мою сторону. – Не предпринимай ничего экстремального.
Честно сказать, мне чудовищно хочется предпринять что-нибудь экстремальное, но я хожу за ним молча, едва не на цыпочках, как послушный ребенок за единственным родителем. Около кассы оказывается, что в его корзинке больше собачьей еды, чем человеческой, а если б собаки курили «Мальборо», подумать бы можно было, что в магазин ходил не Холден, а Наву.
- У них новый кассир, и это женщина… – Пока он сокрушается по данному поводу, знакомая нам рыжая женщина ненавязчиво пытается отодвинуть меня в сторону. Я оторопело к ней поворачиваюсь. – Мол, послушай меня, – разворачиваю голову обратно к нему, стараясь не отвлекаться на такие мелочи как то, что острые локти и плечи двигают мое тело в нежелательном направлении. На нас начинают обращать внимание, и что-то невидимое сгущается. – Вот мой бумажник, – сует его в мои руки. – Я буду ждать тебя в машине. Она темно-синяя. Хорошо? – Нервничает, торопится.
- Хорошо… До скорого. – Он опускает корзинку на пол около моих ног и быстро уходит. Рыжая, видимо, сориентировалась самая первая – ее уже нигде не видно, когда другие женщины только выходят из очереди, чтобы податься в сторону выхода.

Позже я выхожу на улицу с пакетом, набитым собачьими консервами доверху, и его бумажником. На маленькой парковке нет ни одного автомобиля, но я не успеваю испугаться, он мигает мне фарами – старенькая темно-синяя «Хонда» стоит в неположенном месте под деревом. Кажется, мы оглядываемся по сторонам одновременно – поблизости не видно ни одной женщины, и он, не закрыв за собой дверцу, быстрым шагом идет мне навстречу.
- Садись. Уже поздно, я отвезу тебя домой. – Конечно, я сажусь. Но не потому, что уже поздно. И не потому, что мне хочется домой. Оказавшись в салоне, вставляет бежевую таблетку в ухо, а я кладу бумажник на приборную панель. Кивает: – Спасибо. – Протискивается между передними сидениями назад, чтобы достать из пакета новую пачку «Мальборо». Закуривает.
- Мы стоим прямо на газоне…
- Иногда приходится нарушать правила.
- Патрульный может оказаться женщиной.
Он ухмыляется, в темноте не видно грустно или весело:
- Уговорила. – И мы трогаемся.

Я молчу всю дорогу, потому что стиль его вождения, честно говоря, не располагает к разговорам – на заднем сидении пакет с поздним ужином Наву мотает из стороны в сторону.
- Ты живешь возле парка?
- Да, за углом. Но не за тем углом, за которым живешь ты. Иначе мы бы встретились. – Хочется говорить весело, но получается с горечью.
- Где именно? Если там одностороннее движение…
Я перебиваю:
- Ты зайдешь? Пожалуйста. – Если моя мать наблюдает за мной сверху, то прямо сейчас пребывает в необузданном ужасе. Раньше я выступала в амплуа благоразумной девочки.
- Мне нужно покормить пса. Я не мог выйти днем за продуктами.
- Тогда отвези меня к себе? – Если б можно было умереть дважды, мама бы это сделала.
Он долго молчит и хмурится, но соглашается: – Ладно. Поехали.

Наву встречает меня на пороге, виляя толстеньким хвостом с белым кончиком, но, заметив, что со мной нет сумки, в которую бы поместились шоколадные маффины, кажется, расстраивается. По квартире гуляет сквозняк и почему-то пахнет стиральным порошком с отбеливателем – я тут же представляю, как буду ходить в прачечную, чтобы окунуться в эти воспоминания и потосковать, как следует. Холден открывает консервы, опрокидывает две порции в миску и ставит ее на пол – никогда бы не подумала, что собаки так чавкают.
- Твой хлеб. – Он пододвигает ко мне упаковку, снимает кепку и встряхивает головой.
- Ты больше не гуляешь с ним в парке…
- Тебе не следует ко мне привязываться. Что будешь пить? Есть какое-то вино, кажется. – Его голос с неожиданно проскакивающим колким акцентом раздается из разных уголков комнаты, он открывает все шкафчики по очереди и ищет вино, наверное.
- Почему?
- Потому что я не могу быть долгое время с одной женщиной. Так ты любишь вино?
- Почему?
- Мол… – Он прекращает искать вино и устало оборачивается. – Потому что некоторые из этих женщин сходят с ума, если не уделить им внимание. – Он отворачивается. – Ты любишь вино?
- Я люблю тебя.
- Видишь? Ты тоже сходишь с ума.
- Значит, ты должен уделить мне внимание.

И он действительно уделяет мне внимание, много внимания. Так много, что пса приходится выставить из комнаты, потому что, похоже, он принимает поведение своего хозяина за разбойное нападение. Лапы отчаянно скребут в дверь…
- Боже. Это съемная квартира. Ему нельзя портить двери. – Мои руки соскальзывают с его потных лопаток. И я не стесняюсь пользоваться нечленораздельными возгласами, потому что всё, что накопилось во мне за несколько месяцев, всё, что ворочала вилка с тупыми зубьями, должно выйти наружу. – Мол, потише… тише. – Он прижимает палец к моим губам и почти останавливается. – Иначе он вынесет дверь и… – Снова двигается. Стараюсь вести себя скромнее, но позже до меня доходит, что я не могу, не могу, не могу молчать чисто физически. По-моему, до него это тоже доходит. Во всяком случае, он больше не останавливается.

Когда всё проходит, пелена с моих глаз потихоньку спадает. Кажется, только сейчас я начинаю видеть его отчетливо. Только сейчас замечаю, что глаза его черные. Нос кривоват, наверное, с ним обращались не слишком ласково. Губы не то чтобы пухлые, скорее тонкие. Брови красивые – густые, ярко выраженные. Под глазом, ближе к виску есть шрам-выемка – не без потерь перенес ветрянку, видимо. Плечи развитые, косточки на запястьях выдаются сильнее обычного, а все фаланги на пальцах почти одинаково длинные. Но самое цепкое, и это, я знаю, навсегда останется в памяти – его ногти, они под корень острижены, но каждое ложе большое, искусно вытянутое, как у человека творческого, возможно, художника. Заприметив мой взгляд, он поднимается и натягивает фланелевые брюки в черно-белую клеточку – вероятно, его не особо радует, что я стараюсь запомнить детали с таким пристрастием. Выключив свет, закуривает, стоя в центре комнаты. Когда он крепко затягивается, вижу, как оранжевый огонек вспыхивает и разгорается, а запах сводит с ума, кружит голову… Но я не двигаюсь, потому что обещала Богу бросить курить, если он позволит мне с ним ещё раз встретиться – ужасно не хочется прослыть клятвопреступницей.

Мне кажется, он курит целую вечность. Не выдержав, вскакиваю и, распахнув окно, уговариваю себя отвлечься свежим воздухом – дышу глубоко, припоминая занятия йогой, которую бросила, хотя абонемент не закончился. Но отвлекает меня отнюдь не свежесть воздуха, а знакомая рыжая девушка… Света фонаря достаточно, чтобы разглядеть, как, подняв голову, она смотрит в наше окно. Я делаю шаг назад по инерции и наступаю на хвост с белой кисточкой – Наву возмущается, видимо не ожидал от меня такой подлости.
- Холден.
- Ничего страшного, с ним это часто случается. Может, наконец, прекратит подкрадываться.
- Холден, там девушка…
- Что за девушка? – Он ходит по комнате с окурком в зубах и, хмурясь, ищет пепельницу.
- Та, что едва всю душу из меня не вытолкала. Рыжая.
- Из магазина? – Подходит к окну. – Нужно снова менять квартиру. – Говорит спокойно, но в резком движении, которым задергивает штору, читается усталость и раздражение.
- Ты мог бы пожить у меня…
- Мол, борись с этим. – Он близко ко мне наклоняется. – То, что ты сейчас чувствуешь, искусственно. Постарайся это понять, и всё достаточно быстро закончится.
- Откуда ты знаешь?
- Рано или поздно морок рассевается. Тогда они уходят от меня сами.
- Что, если морок уже рассеялся? – Молчит. И мы играем в гляделки, пока он не проигрывает.

Утром выскальзываю из-под одеяла в серых сумерках. Собираюсь как мышь, но бужу Наву, и он бегает за мной повсюду, цокая когтями по ламинату. Я удивляюсь – как у собак это получается? Только поднялся, а сна ни в одном глазу. Но, поймав его взгляд, до меня доходит, что у собачьей бодрости бывает нехитрая мотивация. Присаживаюсь перед ним на корточки:
- Детка, у меня нет с собой маффинов. – Дергает теми местами, где по идее должны быть брови. И я вижу, что он собирается громко пожаловаться… – Шшш! Не шуми. Пойдем, дам тебе что-нибудь. – Дружно идем с ним на кухню, где я скармливаю ему парочку отсыревших крекеров. Кажется, он не слишком-то рад.

Холден спит на животе, лица почти не видно, а штанина на левой ноге задралась почти до колена. Застыв на месте, ничего не могу с собой поделать и улыбаюсь, но, опомнившись, начинаю двигаться – я же, черт возьми, опаздываю. Пишу записку на бумажном полотенце: «Записала свой номер в твою телефонную книгу. Позвони. Я знаю, морок рассеялся» – полотенце норовит свернуться в свиток, а легкий приступ паранойи нашептывает, что он может не заметить мое послание, тогда я удерживаю заворачивающиеся края зажигалкой и пепельницей. Прислушавшись к своим ощущениям, мне чудится, будто теперь я действительно могу оставить его и уйти. Но ключей нет в замочной скважине, и нигде поблизости от входной двери я их тоже не обнаруживаю. Зато на глаза попадаются часы и делают меня готовой безжалостно его разбудить. Но все-таки приближаюсь к нему я на цыпочках…
- Они в кармане куртки.
- Ты не спишь?
- Я не сплю. А ты раскормишь мою собаку до ожирения.
- Всего пара крекеров.
- Уходишь так рано? – Его правая щека прижата к подушке, говорит почти шепотом.
- Мне нужно на работу. Не думаю, что ты согласишься меня содержать. – Улыбается.
- Где ты работаешь?
- В галерее. Торгую искусством.
- Правда, что «Крик» Мунка ушел с молотка за сто миллионов? – Ждет ответа, а я смеюсь.
- Говорят, мистер Блэк выложил почти сто двадцать миллионов американских долларов.
- Он приложил к чеку справку о своей вменяемости? – Снова смеюсь. Потом мы долго молчим.
- Мне пора. Я опаздываю.
- Хорошо. Закрою дверь позже. – Сомневаясь, несколько раз оборачиваюсь, но все-таки ухожу.

На улице светло и холодно. Но прежде, чем я успеваю подумать о маленьком теплом такси, меня швыряет в жар с красивым размахом и большой амплитудой – по крайней мере, так мне кажется. Она стоит точно на том месте, где я её в последний раз видела. Объем в волосах сильно спал, под глазами залегли серые тени. Маленький дворик и обочина дороги с односторонним движением под завязку забиты припаркованными автомобилями – мне приходится лавировать, чтобы перейти на её сторону. Приблизившись, я становлюсь рядом и, проследив за её взглядом, встречаюсь с окном, шторы которого до сих пор задернуты.
- Привет. Ты стояла здесь всю ночь? – Она медленно поворачивается.
- Иди к черту. Чтоб ты сдохла. – Такая бледная, и веснушки больше не рыжие, а какие-то серые.
- Сдохнуть не обещаю, но, пожалуй, пойду…
- К черту!
Собираюсь расстаться с ней полюбовно, потому соглашаюсь:
- К черту, к черту.

Тем днем он мне не позвонил. И следующим тоже. На работу ходила сама не своя – дергалась, когда от меня требовалось спокойствие, и впадала в прострацию, когда нужно было действовать. Посетители обходили меня стороной – все как один – но их можно было понять, не прикладывая усилий, поскольку даже своему собственному отражению в зеркале я не внушала никакого доверия. Кажется, только слонялась по залу с белыми стенами и черным пиджаком стирала с них пыль, оставаясь абсолютно безучастной к важным гостям или новым поступлениям. Дело всё в том, что я была слишком занята – я ждала его. Отчаянно, собранно. Крепко сжимала в руках телефон до судорог – он был всё равно, что ко мне приклеенный. Удивительно, как рука моя до сих пор не эволюционировала в нечто среднее между конечностью и мобильником. Скорее всего, этих дней хватило бы до моего увольнения, неподлежащего реанимации, если бы на горизонте не маячил протектор с громким именем. Который мог рисовать рамки, и в них непостижимым образом умещалась желаемая ему действительность – может быть, он любил меня, а, может быть, я была дочерью известных родителей, которые никогда не ссорились с правительством. Так или иначе, меня не уволили. Отправили в отпуск – справляться с «головными болями».

Но дома мои «головные боли» только усилились. Сидя на холодном паркете с открытыми окнами, я поняла окончательно, что в его квартире на столе лежала записка с большой неправдой – морок не рассеялся. Я ошиблась. Но, по-моему, в этом нет ничего удивительного – проще всего сесть на диету сытым, а бросить курить, выкурив «последнюю» сигарету. Другое дело, когда начинается ломка… Тогда – к черту диету, к черту рак легких.

Ветер упивался властью над занавесками – то кидал вверх, угрожая оторвать от карниза, то швырял вниз, заставляя биться о край подоконника. И в этом была такая сила, такая динамика, передающаяся по воздуху, вопрошающая о причинах моего бездействия… Но, когда стемнело, ветер стих, и я поняла, почему, зная адрес, ноги не несут меня по нему. Прошлой зимой не было снега, вместо него – много дождя. Ночью на город напали морозы, а утром всё проснулось в сантиметровой корке льда. Больше остальных пострадали деревья – они все без исключения стояли, будто с головы до ног стеклянные. И падали от собственной тяжести. На следующий день распогодилось – деревья, сумевшие выстоять, быстро оттаяли, а весной зацвели. Но их обломки, сваленные кучами у обочин дорог и во дворах, еще долго лежали, скованные льдом – наверное, знали, что больше никогда не зацветут. Вот почему я не шла к нему. Не хотела узнать, стоя в дверях его квартиры, что больше никогда не зацвету. Может быть, если иметь достаточно выдержки, морозы спадут, лёд тронется, и наступит весна?

Не могу сказать объективно, сколько прошло времени. Я ещё не ощущала голода – значит, не больше полутора суток, наверное. И весь этот век моя псевдовыдержка умирала в мучениях. Но весна наступила в четыре утра. Чувство такое, будто в ладонь выстрелили электричеством, а это была вибрация, поставленная на максимум. И вот, я лежу в кровати, укрытая с головой стеганым одеялом, которое никак не могу согреть своим телом, а в руках у меня весна двигается и говорит, что пришла. Встречаю её со второго гудка – не более – и на выдохе:
- Это ты.
- Привет, Мол. Как дела?

 
Источник: http://www.only-r.com/forum/36-386-1
Собственные произведения. Kатастрõфа Kатастрõфа 599 4
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа    

Категории          
Из жизни Роберта
Стихи.
Собственные произведения.
Герои Саги - люди
Альтернатива
СЛЭШ и НЦ
Фанфики по другим произведениям
По мотивам...
Мини-фанфики
Переводы
Мы в сети        
Изображение  Изображение  Изображение
Изображение  Изображение  Изображение

Поиск по сайту
Интересно!!!
Последние работы  

Twitter          
Цитаты Роберта
"...Слава открывает одни двери и закрывает другие."
Жизнь форума
❖ Затерянный город Z/The...
Фильмография.
❖ Флудилка 2
Anti
❖ Вселенная Роба - 8
Только мысли все о нем и о нем.
❖ Позитифф
Поболтаем?
❖ Ковен Знамений
Переводы (18+)
❖ Девушка в моей голове
Мини-фанфики (18+)
❖ Фильмы,которые мы посм...
Фильм,фильм,фильм.
Последнее в фф
❖ Ковен Знамений. Глава ...
Переводы
❖ Он разгадал мою печаль...
Стихи.
❖ Осенние стихи
Стихи.
❖ Предложение
Стихи.
❖ Король и пешка. Ауттей...
Герои Саги - люди
❖ Король и пешка. Ауттей...
Герои Саги - люди
❖ Король и пешка. Бонус-...
Герои Саги - люди
Рекомендуем!
3
Наш опрос       
Сколько Вам лет?
1. от 45 и выше
2. от 35 до 40
3. от 30 до 35
4. от 40 до 45
5. от 25 до 30
6. 0т 10 до 15
7. от 20 до 25
8. от 15 до 20
Всего ответов: 302
Поговорим?        
Статистика        
Яндекс.Метрика
Онлайн всего: 10
Гостей: 6
Пользователей: 4
Lena87 elen5796 Maiya Галина


Изображение
Вверх