Творчество

Я есть грех. Искупление. Часть I.
22.10.2020   09:35    
музыка

...она обладала редким даром не существовать до тех пор, пока в ней не появится необходимость...
Габриэль Гарсия Маркес.
Сто лет одиночества.


***


Jingle bells, jingle bells, jingle all the way….

Да, чтоб вы провалились!

Я врезался в очередного Санта Клауса, который обрушил на моё плечо огромную мозолистую ручищу и пожелал счастливого Рождества….

Да, катитесь вы!

Подняв повыше воротник пальто, я зарылся замерзшим носом в шарф и надвинул кепку на глаза. Ноги утопали в небольших сугробах, которых было предостаточно, чтобы парализовать улицы Лондона, заставить взвыть муниципальные службы, тогда, как простые лондонцы ликовали – в кои-то веки старушка Англия будет встречать свой великий праздник без искусственного снега и пенопластовых снеговиков. В Королевство пришла зима….

Я не был дома почти три года. Три грёбаных года. Два долбанных Рождества вне семьи. Третье тоже.

Пятнадцать минут назад я отправил заключительный безликий подарок от своего имени – какую-то хрень из антикварного магазина, для Лиззи. А до этого что-то такое же – ненужно-милое – для Виктории, для мамы, для отца, для друзей-балбесов….

И так продолжалось три года. Токио и Сидней – вот, где я провёл предыдущие Рождественские каникулы и откуда посылал дурацкие подарки своим близким. В этом году вдруг захотелось быть ближе к дому, но не с близкими людьми. С подарками, разумеется, возникли проблемы, приходилось тщательно объяснять продавцам, что мне не нужны традиционные открытки, карамельные палочки и прочая чисто британская атрибутика Рождества – обыкновенная подарочная бумага и придирчивый осмотр упаковок, чтобы, Боже упаси, нигде не было ни намёка на то, что я нахожусь в радиусе двухсот миль от Британских островов. Семья бы не поняла. Я и сам себя до сих пор не понимал, но видеть их всё равно не хотел.

Рождество в кругу семьи – нет уж, увольте, не сегодня. И не завтра. И, наверное, не в ближайшее время.

Третье Рождество я оставался один, по собственной воле, отключая телефон и замуровывая себя в воспоминания.

Почему Рождество? Не знаю. Наверное…. Да, наверное, потому что для неё это был грустный праздник, я бы даже сказал, смертельный….

Вру. Нет, в ней, конечно, была причина, но главенствующим всё же было моё сознательно выбранное одиночество. Практически полный отказ от личного общения с родными.

Потому что я не могу смотреть им в глаза. Потому что они не могут смотреть в глаза мне. Потому что они не понимают тех перемен, что произошли во мне. Потому что у них есть вопросы, на которые мне нечего им ответить.

Снова вру. Побег. Побег от невозможности изменить что-либо. Побег за невидимые границы самосознания с целью спрятаться от всего мира, в первую очередь, от тех, кого подобное отношение с моей стороны ранит в самое сердце. Побег от самого себя.

Запнувшись о небольшой сугробик, в меня врезался мальчишка лет пяти. Задрав голову, он посмотрел на меня и улыбнулся.

А я продолжал стоять посреди улицы, даже когда его мамаша ловко схватила своего сыночка за ручонку и оттащила от меня, маневрируя между пешеходами, обтекающими меня с двух сторон и таща в каждой руке по три пакета….

У всех Рождество, а меня вгоняет в ступор детская улыбка…. Дожил…

Когда меня уже всего истыкали локтями, я продолжил свой путь. И так уже третий год. Столица. Рождество. И многие километры пути….по улицам и своим воспоминаниям.

Я почти не позволял себе скатываться в забытьё прошлого в остальные 359 дней в году, но три дня до и три дня после Рождества были моими.

Я сильнее зарылся носом в шарф и поглубже запихнул руки в карманы пальто….

Шарф, пальто….Ах, да! Я же теперь мистер Паттинсон!

Я хмыкнул во влажную от дыхания ткань шарфа и вспомнил последнюю статью журнала “Vanity Fair”. На самом деле мистером меня стали называть ещё года полтора назад, но в последнее время «мистер Роберт Томас Паттинсон» стало звучать намного чаще. Может быть от того, что фильм со мной номинировали на «Золотого медведя»? Но это уже не в первый раз, в прошлом году было гран-при жюри и номинация в Каннах….

Только всё это неважно, неважно….

С противоположной стороны улицы блеснула вспышка фотоаппарата, а у меня ёкнуло сердце…. Ненавижу вспышки света…. Ненавижу.

Да, что это со мной сегодня? Обычно я не растягивал своё смертельное погружение в воспоминания, не мучился агонией…. Обычно я прыгал в это резко и неожиданно, ныряя с головой и сразу же захлёбываясь, чтобы не успеть выплыть и не отсрочить момент, а сегодня почему-то кружил вокруг да около….

Перед глазами закружились маленькие снежинки, сплетаясь в танце, понятном только им одним.

Кажется, мне дали отмашку.

Давайте мистер Паттинсон вернитесь в то время, когда во вспышке молочно-серебряного света уже исчез РПатц, но ещё не появился мистер Паттинсон. Ненавижу вспышки….

Я машинально коснулся затылка – я всегда так делаю, стОит только вспомнить тот февральский вечер почти трёхгодичной давности.

Это было больно. И дело совсем не в том, что возле дверей спальни потом ещё неделю была кровавая лужа, а в том, что её на самом деле не было. Аны не было.

Интересно, я теперь ненавижу вспышки света, но зато не боюсь показывать свои эмоции – те слёзы прорвали хорошо выстроенную плотину, выстроенную десятками поколений холодных и чопорных британцев…. Теперь я не боюсь плакать даже на камеру, зато боюсь вспышек.

И стараюсь никогда не становиться на колени, потому что тогда я обползал наш номер на пару десятков раз, ноги не держали совсем, поэтому приходилось коленопреклонничать собственному бессилию.

Я ползал и искал доказательства того, что она была….

Вот оно, поехали….

….я полз на середину гостиной и видел те самые следы нашей прощальной любви, я полз в ванную и видел, что на куске мыла так и запеклись пузырьки пены после того, как Ана мыла им руки, я полз в спальню и трогал её одежду….

Наши «оперные» костюмы так и лежали аккуратно свёрнутыми на кресле. Анины серьги поблёскивали на тумбочке. Высокие каблуки туфель притаились за резными ножками кровати.

И запах. Её запах. Он не таился, не прятался, он был повсюду. Он залазил мне в лёгкие и раздирал их изнутри, он играючи лопал лёгочные пузырьки и наполнял собою вены и артерии, он поступал в мозг и замещал собою серое вещество.

Да, Ана определённо была и так же определённо исчезла.

После её исчезновения я пил ещё неделю. Не выходя из номера. Совсем.

Я очнулся только тогда, когда понял, что больше не чувствую её запаха, когда комнаты провоняли немытым телом, сигаретами, алкоголем и блевотиной, потому что я пил на самом деле до беспамятства. Пил, блевал и снова пил.

Апатия ко всему вокруг поглотила все мое существо, и не было ни малейшего желания выползать из этого вязкого, липкого, противного донельзя состояния, но время шло, и я не мог существовать в подобной ипостаси вечность…

Тогда я, наконец, помывшись и почистив зубы, нашёл свой телефон, чудом уцелевший после памятного броска о стену.

Бедная пластмассовая штуковина жалобно заверещала звуками, которых, скорее всего, не было в её памяти – счётчик пропущенных звонков и непрочитанных сообщений превысил все возможные лимиты….в моей жизни многое на тот момент вышло за пределы и перевалило через край.

Я не успел снова погрязнуть в унынии – телефон надрывался, и я совершил прыжок в настоящее, приправленное отборной бранью Стефани.

Оказывается я был в загуле уже две недели, оказывается я «№?%# и /+?*!», потому что я «%*&@ и +!2$%», потому что я не оправдал её доверия и, отпросившись на пару-тройку дней, пропал с концами….

Я даже не стал задавать приготовленных вопросов, просто оповестив её о том, что меня завтра привезёт Дин, нажал на отбой.

После этого снова захотелось напиться, потому что Ана снова была права – она исчезла, и её будто никогда не было, только вот я почему-то всё помнил.

Следующим утром Дин приехал, минута в минуту, к назначенному времени, а я всё никак не мог заставить себя выйти из номера.

Я собрал абсолютно всё, что напоминало мне о ней – даже кусок мыла и разбитые мною часы, не говоря уже об её одежде и простынях с постели.

Не оглядываясь, я вышел из пансионата. Смешно. Я не оглядывался, но в небольшой кожаной сумке тащил свою боль за собой.

Через неделю я запил снова.

Через две - послал всех к чёрту.

Через три решил, что пора выбивать эту дрянь из своей головы. Дрянью я считал не алкоголь и никотин, а девушку, изменившую мою жизнь. И я пошёл её выбивать. Если быть точным – вытрахивать!

С марта по май у меня был секс-марафон, который одним пинком в мою дверь остановил ни кто иной, как старый друг Старридж. Только благодаря ему я выглядел в Каннах так, как подобало человеку по имени Роберт Паттинсон, но это длилось всего пару дней, а потом….благодарные рукопожатия Тому, обслюнявливание щёк Стефании, и я снова был пьян, невменяем и любвеобилен….

Женщины… Их были десятки – разные лица, возраста, цвет кожи, запахи.

Я не помнил никого из них, но точно называл их лишь одним именем….

Закончилось всё так же резко, как и началось – одним ужасно-перегарным утром я открыл глаза и не мог вспомнить не просто лицо той, которая лежала рядом, а даже то, где и когда я её снял, где я был накануне вечером и предыдущим вечером тоже….

Едва попав ногой во вторую штанину джинсов, я, не оглядываясь, выбежал, как выяснилось позже, из собственного номера.

На этом закончились женщины и выпивка. От сигарет и от Аны я так и не смог отказаться. Это было как раз перед премьерой второй части Рассвета.

А потом было первое Рождество, встреченное мною в шумном и ярком Токио, нелепые отмазки для семьи, что я где-то решаю важные вопросы и просто физически не могу быть дома на праздник и поглощать мамины кулинарные шедевры.

Тридцать первого декабря я сделал последний шаг из той пустоты, в которой я барахтался почти год – под последнюю сигарету я позвонил Стефани и сказал, что собираюсь уничтожить контракты на все запланированные фильмы.

В тот длинный и почти бесперспективный разговор со своим агентом я узнал о себе много нового, в итоге сказав лишь одно – либо она остаётся со мной, и проекты буду выбирать я и только я, либо она вольна идти на все четыре стороны.

Я был послан в одну из этих сторон, но Стефани осталась, напоследок предрекая мне полный провал и бесславное окончание карьеры.

Моим неожиданным спасением стал ни кто иной, как Кроненберг.

В начале января я медленно, но верно начал превращаться в мистера Паттинсона.

Я никогда не отвечал на вопрос: Что же так сильно заставило меня измениться? Но мне всё равно его задавали. Я молчал, когда меня спрашивали о том, куда я дел свои клетчатые рубашки и почему бросил курить. Я нагло игнорировал выпады в мою сторону и оставлял с носом охочих до жареного репортёров. Я не позволял лезть ко мне в душу даже самым близким, не говоря уже о странных типах, капающих слюной, едва им стоило меня увидеть!

Более громкого скандала, кроме как о моих странных изменениях, так и не нашлось! Мои кости перемывались и обсасывались всеми, кому было не лень, но, к слову, меня всё это совершенно не коробило.

Разве мог я объяснить настырным журналистам и праздным зевакам, что РПатц исчез во вспышке света вместе с любимой девушкой? Я сам себя считал безумцем, что уж говорить об остальных.

За тот длинный, бесконечно длинный год было девять фильмов и мало было сказать, что я работал на износ.

Лучше сказать – на износ души! Моя перевёрнутая жизнь и появившиеся впервые в жизни столь сильные чувства сделали из меня не то, чтобы нового человека, но точно весьма отличного от предыдущего образца.
Я слишком глубоко закопался в самого себя и в произошедшие события, отчего жизнь поверхностная, как и поверхностные чувства, стали мне не интересны.

Кроненберг провёл меня за тяжёлые портьеры, скрывающие особый вид кино, понятный далеко не всем, но ставший столь модным, что его стали тиражировать в массы. Дэвид познакомил меня с киношными «мозгоправами», которые с бешеными глазами хватались за мои страдальческие глаза и ауру тайны, которая неотступно следовала за мной по пятам.

«Мозгоправами» были великие режиссёры арт-хауса, андеграунда и прочего «независимого» кино. Сумасшедшие гении, любители поковыряться в исподнем человеческой сущности и заглянуть в замочную скважину, наблюдая за пороками и грехами.

Я, как нельзя кстати, пришёлся ко двору.

Я со своей безумной историей стал благодатным материалом для создания образов, созвучных с моим искалеченным внутренним миром, об изменениях которого я никому не мог рассказать, но зато мог выплеснуть свои эмоции в кадре.

Так и появились безумные гении и гениальные безумцы, жестокие психопаты и циничные убийцы.

Ана была права – мне стОило начать мой сумасшедший кинематографический марафон именно в этом – в независимом, андеграундном, нуаровом наслоении кадров, запечатлённых на плёнку и подслащённых виртуозной чуткостью режиссёров и ласкающей камерой великих операторов.

Так я стал мистером Робертом Паттинсоном, который ходил в костюмах и пальто, который повесил драные джинсы на крючок за дверью, который брал гитару только тогда, когда демоны выползали наружу, и сдержать их можно было только рваными аккордами.

Я стал новым лицом бесовского кинематографа со скачущими ведьмами и реками крови, я прослыл хранителем самых страшных тайн и истин, я был королём психопатов и людей с извращённой психикой.

Стоило долго удивляться, а самое главное, не верить в то, как мгновенно может измениться человек. Одно могу сказать точно – ничего не происходит здесь и сейчас, всё уже сделано там и тогда.

Во мне всегда это было – колоритно-пугающая тяга к неопознанному, замкнуто-пустое наслаждение пороками, отстранённо-молчаливый интерес к людскому нутру.

Оказалось, что я был неплохим лицедеем, раз так надолго запрятал свои истинные интересы и таланты, но я стал ещё более лучшим адептом священного кино – теперь я играл не только перед камерой, но и вне её.

Ана вытащила из меня так тщательно сокрытое и оставила меня с этим наедине, не объяснив, что делать дальше.

Я жил…как умел.

Утром я был очередным маньяком, исполняющим замысловатый ритуал перед камерой, а вечером я становился молчаливым тихим психом, который слишком часто вздрагивал от вспышек света. Слишком часто.

Вспышки….отдельная история. Когда папарацци нагнали меня первый раз после исчезновения Аны, я почти потерял сознание от захлестнувших меня чувств – в беловатых отсветах вспышек фотокамер мне чудился разряженный воздух берлинской гостиной и ощущение дрожащих плеч под моими пальцами.

При каждом всполохе света мне казалось, что сейчас исчезну и я.

Много времени прошло прежде, чем я перестал сбиваться со своего сердечного ритма, хотя порой, даже сейчас, я на секунду замираю, видя всплески яркого света.

Кстати, о моих странностях. Бросив пить, я всерьёз задумался о посещении психоаналитика, даже наводил справки и пару раз хватался за телефон, но….представьте такой разговор: «Здравствуйте, меня зовут Роберт Паттинсон, и моя девушка исчезла во вспышке яркого света. Я бы хотел знать, как с этим жить». Каждый раз думая об этом, я ржал сквозь слёзы – плевать на сохранность информации и бешеные деньги, которые я был готов заплатить за сеансы, любой хренов мозгоправ бегом бы побежал продавать полученную информацию о тараканах в голове РПатца. Простите, мистера Паттинсона.

Поэтому приходилось жить так. Работой, работой и ещё раз работой – до рези в глазах, до головокружения, до болезненных спазмов в животе и до отточенной реакции на щелчок, который мне снился по ночам, и я подскакивал на кровати, тут же начиная бормотать выученную накануне роль, отскакивающую от зубов.

Я изматывал свой организм и свои воспоминания, надеясь, что они просто устанут от меня. Сам я от них избавиться не мог….


Я внезапно притормозил и, притоптывая на месте замерзающими ногами, начал принюхиваться – в морозном воздухе тонкой нитью вился аромат свеже-сваренного кофе – я даже спустил с лица шарф, чтобы насладиться запахом…. Минуту подумал и решил, что чашка кофе точно не помешает моему чёрному ритуалу.

Каждому чёрному ритуалу – чёрный кофе….

Я завернул за угол и столкнулся с молодой парой, звякнувшей колокольчиком над дверью как раз того заведения, откуда и доносился будоражащий мой организм запах.

Я быстро влетел в дверь, постаравшись, чтобы колокольчик звякнул как можно тише….скажем так, моя координации не улучшилась со сменой направления моей актёрской деятельности и моего гардероба, поэтому я не слишком красиво попытался поймать равновесие в своих запутавшихся ногах, когда осознал, что зря вламывался в дверь как гончая лошадь – кофейня была совершенно пуста.

Я посмеялся над своим неизлечимым идиотизмом и паранойей, но всё равно устроился за самым дальним столом, даже не став включать маленький торшер, что находился на нем.

Пока я отогревал руки своим дыханием, из-за стойки вывалился дородный дядечка и, плавно раскачиваясь, приблизился ко мне – я непроизвольно дёрнулся, хотя и привык к этой нелепой закономерности – с того самого паба в Берлине, в любом заведении подобного рода, мне попадаются копии усатого мужика-немца, который обслуживал нас с Аной. Объяснения этому феномену у меня не было. Наваждение? Злой рок? А может, это, своего рода, тоже являлось частью программы? Ненавижу это слово.

Стараясь не смотреть на невольное привидение из прошлого, я заказал двойной эспрессо и чизкейк – сожрать что-то надо, но более существенное всё равно не полезет в глотку, под такие воспоминания удавиться хочется, а не наслаждаться земными благами….

Бесспорно, это был самый лучший кофе, который я когда-либо пробовал в своей жизни….

Ещё бы коньяка….или бренди. И сигарету. Две. Пачки…

Но я не курил, поэтому привычные клубы сероватого дыма мне заменял взвивающийся тонкой струйкой дымок над кофейной чашкой….

Восемь месяцев назад в моей жизни появилась Стейси. Мы встретились случайно на одной из тусовок любителей «странного» кино. Она была ландшафтным дизайнером и не имела совершенно никакого отношения к кинематографу. Слава Богу!

У неё были короткие пепельные волосы и янтарные глаза, ростом она была с меня и совершенно не обладала пышными формами, а это означало, что у нее ни грамма общего с Аной. Слава Богу!

Всё было относительно хорошо, пока однажды утром я не проснулся и не увидел Стейси, сидящую на краю кровати со сцепленными в замок руками на коленях, а главное, с собранным чемоданом, стоящим у её ног.

Она, как обычно, ласково улыбнулась мне, как и каждое утро на протяжении почти полугода, и сказала «Привет!».

Ещё до того, как Стейси открыла рот, я уже знал, что означает чемодан у её ног, но искренне не мог понять причин столь поспешного бегства! Я ни разу не позволили себе грубости в её адрес, я не пил и даже не курил, я брал её на пару премьер своих фильмов и даже познакомил её с Кроненбергом….

- Я устала быть для тебя по ночам Анной…. – неожиданно прервала мои мысли Стейси.

- Аной, - машинально поправил я девушку, намеренно исключив из имени вторую «н».

- Да, устала, - улыбаясь, повторила Стейси.

А потом она ушла всё с той же улыбкой, а я не мог даже сказать ей «спасибо» или ещё какое-нибудь нелепо-слюнявое слово, лишь бы только показать своё уважение.

Шесть месяцев терпеть третьего лишнего в своей кровати…. Да. Стейси заслуживала уважения, а я всё-таки заслуживал психоаналитика.

Тогда-то, на очередном личностном распаде, меня и подловил Старридж.

Довольно брутально проворчав в трубке Сиенне, чтобы не ждала его до утра, он сгрёб меня в охапку и затолкал в кэб.

Паб, две пинты пива и прожигающий взгляд моего друга. Я курил одну за другой, жёг пальцы и оставлял кусочки губ на фильтрах бесчисленных сигарет.

Мой друг Том….

Что, в конце концов, меня могло ждать после признания?

Старридж мог поржать и сказать, что я совсем слетел с катушек со своей мистикой и психологией.

Старридж мог прищуриться, покусать губы и поинтересоваться моим здоровьем.

Старридж мог поверить и, наконец, выслушать меня.

И дело было уже не в том, что я боялся непонимания или осуждения – это же Том, старый, добрый Том, который будет оставаться им и когда нам будет восемьдесят, и мы будем сраться под себя – дело было в том, что я не был готов взваливать это знание на моего весьма счастливого и замороченного простой жизнью друга.

Я не был готов к тому, чтобы позволить этому знанию раздавить неповинного человека, но Том не был бы Томом, если бы не начал разговор сам:

- Стейси ушла, - он не спрашивал, а утверждал. Я кивнул, старательно заглатывая пиво, чтобы не отвечать на вопрос вслух – это была какая-то не вполне ясная фобия – не произносишь вслух, значит, не произошло. - Мне Крон сказал, - поспешил объяснить Старридж.

Я даже бровью не повёл – давно уже перестал удивляться тому, что сузившийся до неимоверных переделов круг моих доверенных лиц, априори подразумевал слишком тесное общение между его членами.

- Это всё из-за той, которая была в Берлине?- я молча поднял глаза на Тома и несколько секунд не отводил взгляда. Не понимаю, как он это делает, но Старридж часто знает обо мне то, что я ему не говорю, поэтому остается только молча кивать. - Она ушла, - опять утверждение, мой кивок и плещущееся в такт пиво в толстостенном стакане. - Ты её искал? – хоть какое-то разнообразие со знаком вопроса! – киваю. - И что? – беру свои слова обратно – вопросов не надо, потому что ответов не предвидится. - Связи то задействовать пытался или просто справочники просмотрел? – Старридж не стебается, нет, просто знает, что я был порядочным расп**дяем и многое делал спустя рукава, но мой взгляд говорит о том, что это давно в прошлом и теперь кивает Том. - Не помогло, - снова возвращаемся к констатации фактов, я глотаю выдохшееся пиво, а Старридж просит повторить….дважды. - Она что, агент МИ-6? – Том совершенно серьёзен, и дело не в выпитом, а именно в том, что он не чурается необычного, нестандартного…. Может, всё-таки стОит рассказать? – Нет? Тогда КГБ? Моссад? Штази? – Старриджа несёт, но я его не останавливаю – пусть лучше думает об этом, чем отклонится в сторону мистики, потому что тогда я точно не удержусь, а надо.

В тот вечер мы славно нажрались, и Том больше не строил предположений, хотя его задумчивый взгляд, настоянный на хмеле, частенько скользил по моему лицу. Уже запихивая меня в такси, как-то резко протрезвев, Старридж сказал, что несмотря на то, что он превратился в курицу-наседку, он по-прежнему тот-самый-дружище, готовый выслушать всё, что угодно.

Нет, конечно, Том ни до чего не додумался и, конечно, я ничего не собирался ему рассказывать….просто стало немного легче, что хотя бы кто-то знал, что она просто была….

В отличие от Тома, Кроненберг никогда не спрашивал меня о том времени и никогда не предлагал мне помощь, но каким-то, резко обострившемся после исчезновения Аны шестым чувством я ощущал, что Дэвид знает о моём глубочайшем потрясении, но это ведь Кроненберг – ему проще загрузить в мой мозг перенасыщенную неизвестными мне терминами фразу, чем спросить как у меня дела, а долго соображающий я только через пару дней смогу понять, что смысл той фразы был напичкан положительными эмоциями, направленными на поддержание моего самочувствия.

Поэтому Кроненберг и заменил мне на какое-то время и семью, и друзей, в последствии превратившись просто в друга – мудрого, эксцентричного и, что греха таить, *бнутого товарища.


Я не слишком прилично втянул с бурлящими звуками последние капли кофе и пожалел, что тот быстро закончился.

Пару минут я стрелял глазами в сторону барной стойки, за которой дядька апатично протирал вискарные стаканы….

Поэтому я всегда «выхаживал» свои воспоминания. СтОит мне только сесть в тепле в опасной близости с позвякивающими бутылками, так я тот час же захочу нажраться, но своих демонов лучше встречать в трезвом уме и добром здравии.

Пришлось тряхнуть головой и оторвать задницу от нагретого места.

Расплачиваясь у стойки, я заметил надпись «кофе на вынос» и тут же попросил налить мне большой стакан того самого эспрессо, так что выходя обратно в заснеженный моей тоской Лондон, я был чуточку счастливее, согревая руки о горячий стакан.

Не хватало лишь одного….

Обычно я покупал пачку сигарет, когда мне очень сильно хотелось курить, но извлекая единственную сигарету, я тут же избавлялся от её сестричек путём трёхочкового в ближайшую мусорку, но сейчас я положил купленную пачку в карман пальто…

Джинсы я больше не ношу, моя жопа перестала зажёвывать шуршащие пачки, поэтому теперь всё красиво.

Я усмехнулся в снежное небо и побрёл дальше.

История-то собственно закончилась. Да и не было то этой истории. Точнее она была в течение семи дней, а потом были одни примечания, да нелепые послесловия, но оставался один пункт.

Он всегда был в самом финале, потому что, только перелопатив прошедшее время, я мог отвечать на него…. Два раза выдавался один и тот же ответ. Подозреваю, что третий раз он не изменится.

Я хлебнул кофе, притормозив на перекрёстке, и вгляделся в снежную стену перед глазами, выбирая куда дальше меня понесут ноги….и воспоминания.

Через дорогу, наискосок из темноты выныривали очертания небольшого парка, в данный момент весьма безлюдного.

Прекрасно!

Я перебежал через проезжую часть и, выловив взглядом одинокую скамейку возле небольшого пруда, направился прямиком к ней.

Уселся. Откинул голову на спинку. Сдвинул кепку на затылок, чтобы беспрепятственно ощущать холодные снежинки на лице.

Тихо так.

И страшно.

Страшно одиноко….

Я долго задавался вопросом – что именно привнесла в мою жизнь Ана? Но никогда не мог на него ответить. Разве ответ «жизнь» - это ответ?

Нет, вру я, конечно. До неё тоже была жизнь, только другая и с другим мной. Хотя другим ли?

Я не люблю эту часть своего самокопания – это всегда заканчивается грустно и больно. Вот именно так, как сейчас и как предыдущие два раза.

Всегда ведь больно признаваться себе в том, что глубоко прячешь под слоем ежедневных масок, маскарадного тряпья и тупого трёпа не о чём. А я очень глубоко прятал свою больную любовь даже от себя самого.

Любить больно. И прекрасно. Куда страшнее не испытать этого чувства, так и прожив до конца дней в ожидании того, во что и верилось бы тем труднее, чем старше я становился бы.

Порой мне казалось, что я на самом деле тронулся умом и ещё чаще был уверен в том, что завтра утром я проснусь с разламывающейся с бадуна головой, в обнимку со Старриджем, или Крис, или чёрт знает, с кем, ужаснусь своей морде в зеркальном отражении и побегу играть очередного вампира или ещё какую нечисть. Словом, буду жить так, как жил до того февральского вечера в Берлине.

Мечтам свойственно забивать на мечтающего человека и делать по-своему. Каждое утро приносило мне тупую боль в районе сердца и её лицо. Образ, не потускневший в памяти со временем.

Боль от любви – это прекрасно. В малых дозах и изредка. А болеть этим чувством постоянно – это верная смерть.

Я розовый и слюнтявый романтик, но, если честно, кто из семи миллиардов чёртового населения посмеет кинуть в меня камень и сказать, глядя в глаза, что не хочет любить и быть любимым?

Рассуждения на данную тему можно сворачивать и паковать в чемодан.

Я любил и был счастлив. И несчастлив.

Готов ли я отказаться от того, что было между нами?

Нет.

Нет.

Нет.

Я живу этой памятью, и почему-то чувства только настаиваются от этого и нисколько не слабеют.

Как хорошее вино, бродившее в одном из старинных погребов некоего винодела, тщательно оберегаемое от дневного света, настоянное по всем канонам, оно имело изысканный, неповторимый привкус и аромат, слегка горьковатое на вкус, терпкое, но дарящее невыносимое наслаждение и всегда оставляющее послевкусие...

Вот так и я холил и лелеял свою память о НЕЙ, скрывал ЕЕ ото всех, но сам был не в состоянии спрятаться от навязчивой, порой маниакальной боли.

Мистер Роберт Паттинсон расклеился и не желает возвращаться в тот мир, из которого меня выдернула Ана.

Я хочу жить в этом мире, пусть и без неё. Всегда. Пока не сдохну. Слушать Моррисона и выть. Видеть на карте мира Берлин и биться головой о стену. Видеть чёрную шляпу и бежать за её обладательницей по лужам. Помнить и….молчать.


Шея затекла и грозила мне утренней болью, ударяющей вниз позвоночника. Не мальчик все-таки уже – сидеть в неудобных позах.

Суставы хрустнули, когда я потянулся – криво усмехнулся – моя память точит меня изнутри, стирая хрящи и размалывая кости, перетирая сухожилия и заставляя кровь загустевать.

Я, наверное, мумифицируюсь помаленьку….

П***ец. О чём я думаю?

Зажал кофе коленями, похлопал себя по бокам – хорошо хоть в задний карман брюк не полез – с меня станется искать там привычную пачку сигарет – сигареты в пальто…

Я заржал. Как всегда немного с придурью.

Я же не курю. Сигареты есть, а огня нет.

Уставился немигающим взглядом на стакан кофе, от которого жгло колени, и думал о том, стОит ли повертеть головой в поиске прохожих или нет.

Чтобы не быть ещё бОльшим идиотом, отказался от этой идеи – смирись, Паттинсон, ты один находишься за пределами всеобщего праздника, жизнь течёт там, за кованым забором этого парка, унынию сейчас предаются только душевнобольные, безответно влюбленные и маньяки.

Смешно, я и то, и другое, и третье!

Ветер особо жестоко хлестнул меня в затылок и умудрился навалить снега мне за шиворот, чинно удалившись через мгновение и начав выписывать какие-то замысловатые «па» перед опустошенным прудом.

Я передёрнул плечами, поёжился и решил подождать….чего? Не знаю – чокнутого прохожего, волшебного огня, манны небесной….

А там, в просветах между скучающими деревьями, за бледной пеленой снегопада было тепло и светло, были улыбки и дурацкие Санты, было Рождество и нежные объятия.

Ресницы слипались от тяжёлых снежинок, которые задувало под козырёк кепки, я дул на них, выпятив вперёд нижнюю губу – они таяли, и я слизывал потёки языком. Хоть так пустить слезу, что ли….

За прудом, чуть правее, мелькнула что-то чёрное.

Я швыркнул носом, получше устроил стакан с кофе между колен и вытянул шею. Должен же в необъятном Лондоне найтись ещё один чокнутый меланхолик, который будет искать сигаретное уединение в Богом забытом сквере!

Лыба растянулась до ушей – точно, ещё один романтик! Невысокая фигурка свернула в парк, укрываясь от снежных порывов большим зонтом.

Ну, хоть стопроцентный англичанин (или англичанка – тёмное пальто и тонкие щиколотки в узких брюках не давали пространства для определения пола забредшего на мою территорию романтика). Туристы не таскают зонт в английскую пургу, в непогоду они носят с собой непромокаемые прозрачные плащи, чтобы всегда быть начеку и чуть, что - вытаскивать камеру, чтобы снимать и фотографировать всё подряд. Только истинные англичане выходят из дома с зонтом, даже если светит яркое солнце.

Этот хренов зонт почему-то меня успокоил – не хотелось попасться забугорной фанатке, которая точно вытрясет из меня душу. Англичанки как-то поспокойнее – они чтят моё желание на уединённость в моём собственном городе.

Бесполая фигура, тем временем, почти танцевала, огибая пруд, пытаясь сделать сразу несколько дел – не улететь от порыва ветра, не выронить телефон, прижатый ухом к плечу, и рыться одной рукой в сумке.

Я вытянул шею ещё сильнее, наплевав на сугроб, который намело за воротник, и тщетно пытался разглядеть, что фигура пытается нарыть в сумке. Конечно, я надеялся, что это будет зажигалка!

А ветер разошёлся не на шутку, и как бы неприятны не были его порывы, я почему-то всё равно намеревался покурить на этой чёртовой лавке с этим чёртовым кофе, который, кстати, не остывал и продолжал жечь мне ноги даже сквозь плотную ткань брюк.

Бесполое тело крутанулось как-то особо замысловато, и под накренившимся зонтом я успел разглядеть большой шарф, намотанный на голову.

Чёрт! Надеюсь, что это всё-таки мальчик, не хочу сегодня женщин ни в каких видах, даже если и принесут долгожданный огонёк для моей никотиновой феи.

Фигура бросила глупое занятие, именуемое разговором по телефону под аккомпанемент бушующей вьюги, и сосредоточилась на вытаскивании чего-то из сумки.

Ради этого торжественного момента я даже поддался вперёд и схватился за кофе, чтобы как можно быстрее вскочить и попросить долгожданного огня.

Фигура, наконец-то, замерла прямо напротив меня на расстоянии нескольких ярдов. Зонт особо упорно вырывался из тонких пальцев, затянутых в мягкую кожу перчаток, ветер трепал длинные концы шарфа, поднимая их в воздух словно флаги.

Чуть приоткрыв рот и почти капая слюной, я всматривался в чёрный прямоугольник сумки, из которого вот-вот должна появиться рука и…

Аллилуйя!

Пачка сигарет!

Господи, я был услышан!

Тело извлекло сигарету, дальнейшие действия потерялись за широкими полями зонта, на который неожиданно смирно и даже, можно сказать, поэтично ложились хлопья снега, кончики шарфа теперь осторожно покачивались в такт движениям человека.

Следующий порыв ветра толкнул меня в бок, не забыл пройтись очередной снежной волной по моей шее и, странно срикошетив от моей скамьи, метнуться к фигурке.

Тело дёрнулось, увернувшись от зимней напасти, но сил удержать огромный зонт не хватило. Фигура по инерции ещё дёрнулась за опущенным зонтом и сделала пару шагов ко мне, но порыв на этом не утих, сделав очередной вираж, он ударил прямо в лицо человеку, инстинктивно опустившему голову.

Шарф слетел, взметнулись тёмные волосы….

Фигура дёрнулась в попытке отвернуться, но ветер опередил, ударив в спину, заставляя стоять на месте.

Узкая ладонь метнулась к лицу, убирая спутанные пряди с губ, ресниц, щёк.

Обжигающей кофе на своей ляжке я успел почувствовать ещё раньше, чем мозг послал сигнал пальцам о том, что стакан надо крепко сжать.

Я никогда не страдал болезнями сердца. В физиологическом плане.

Но сейчас я стопроцентно знал, что через пару секунд оно остановится. Просто перестанет биться. Замрет.

Раз, два, три….

Прежде чем провалиться в небытие, ставшее удивительно тихим и почти безветренным, я успел понять лишь одно….

Сквозь пелену мирно оседающих снежинок….

Через призму угасающего сознания….

Между тёмными прядями, всё ещё свисающими на лицо….

На меня смотрели призрачно-льдистые глаза Аны….

Глаза, которые совершенно точно меня не узнавали.


Источник: http://www.only-r.com/forum/38-320-1#166021
Из жизни Роберта gato_montes gato_montes 863 41
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Форма входа    

Категории          
Из жизни Роберта
Стихи.
Собственные произведения.
Герои Саги - люди
Альтернатива
СЛЭШ и НЦ
Фанфики по другим произведениям
По мотивам...
Мини-фанфики
Переводы
Мы в сети        
Изображение  Изображение  Изображение
Изображение  Изображение  Изображение

Поиск по сайту
Интересно!!!
Последние работы  

Twitter            
Цитаты Роберта
"...Я получил множество отрицательных рецензий. Конечно, меня это ранит и заставляет сомневаться. Когда кто-то говорит мне, что я плохой актер, я не возражаю, я знаю, что мне есть над, чем поработать. Но когда кто-то говорит, что я урод, я не знаю, что сказать. Это, как… знаете, что? Это, правда меня ранит."
Жизнь форума
❖ Флудилка 2
Opposite
❖ Полюбившиеся дорамы
Дорамы
❖ Lee Jun Ki /Ли Джун Ки
Дорамы
❖ Данила Козловский
Парней так много...
❖ Вселенная Роба - 12
Только мысли все о нем и о нем.
❖ The Devil All the Time
Фильмография.
❖ Batman/Бэтмен
Фильмография.
Последнее в фф
❖ Маленькие американские...
Из жизни Роберта
❖ Маленькие американские...
Из жизни Роберта
❖ Маленькие американские...
Из жизни Роберта
❖ Маленькие американские...
Из жизни Роберта
❖ Исцеление. Глава 23. З...
Герои Саги - люди
❖ Исцеление. Глава 22
Герои Саги - люди
❖ Исцеление. Глава 21
Герои Саги - люди
Рекомендуем!
1
Наш опрос       
Сколько Вам лет?
1. от 45 и выше
2. от 35 до 40
3. от 30 до 35
4. от 40 до 45
5. от 25 до 30
6. 0т 10 до 15
7. от 20 до 25
8. от 15 до 20
Всего ответов: 309
Поговорим?        
Статистика        
Яндекс.Метрика
Онлайн всего: 13
Гостей: 12
Пользователей: 1
Галина


Изображение
Вверх